ГЛАВА 3. БЫТ И УСЛОВИЯ ЖИЗНИ РОССИЙСКОГО НАСЕЛЕНИЯ
Основная масса крестьянства продолжала отбывать барщину и нести непосильное бремя выкупных платежей. Что, вкупе с малоземельем, практически не оставляло возможности обустраивать и улучшать быт.
«Хотя материальное (как и правовое) положение российского крестьянства после 1861 г. стало лучше, чем до реформы, оно оставалось еще для цивилизованной страны, великой державы нетерпимым, — отмечает в «Курсе лекций» Н.А.Троицкий. — Достаточно сказать, что крестьяне и после освобождения большей частью жили в «курных» (или «черных») избах. Колоритно описал их крестьянский сын, народник Е.Е. Лазарев (прототип Набатова в романе Л.Н. Толстого «Воскресение»). Дым в такой избе «из печного чела должен был валить прямо вверх к потолку, наполняя собою всю избу чуть не до самого пола, и выходить в отворенную дверь (а летом и в окна) наружу. Так было летом, так было и зимой. Вследствие этого по утрам, во время топки печи, обитатели этих жилищ ходили обыкновенно согнувшись, со слезами на глазах, кряхтели, пыхтели и откашливались, глотая время от времени чистый воздух близ самого пола». Это называлось «топить по-черному». В таких избах крестьяне жили многолюдными семьями, а зимой «к двуногому населению приобщалось население четвероногое — телята и ягнята, к которым по утрам и вечерам приходили их матери покормить молоком. Коровы-новотелы морозной зимой по утрам сами являлись в избу доиться, протискиваясь сквозь узкие сенные и избные двери с бесцеремонностью исконных членов семьи...» [25].
В.Б. Безгин в основательном исследовании «Крестьянская повседневность (традиции конца XIX — начала XX века)» описывает бытовые условия российского крестьянина на рубеже веков:
«Постороннего человека прежде всего поражал аскетизм внутреннего убранства. Крестьянская изба конца XIX в. мало чем отличалась от сельского жилища века предыдущего. Большую часть комнаты занимала печь, служащая как для обогрева, так и для приготовления пищи. Во многих семьях они заменяли баню. Большинство крестьянских изб топились «по-черному». В 1892 г. в с. Кобельке Богоявленской волости Тамбовской губернии из 533 дворов 442 отапливались «по-черному» и 91 «по-белому». В каждой избе был стол и лавки вдоль стен. Иная мебель практически отсутствовала. Не во всех семьях имелись скамейки и табуретки. Спали обычно зимой на печах, летом на полатях. Чтобы было не так жёстко, стелили солому, которую накрывали дерюгой...
Солома служила универсальным покрытием для пола в крестьянской избе. На неё члены семьи отправляли свои естественные надобности, и ее, по мере загрязнения, периодически меняли. О гигиене русские крестьяне имели смутное представление. По сведениям А.И. Шингарева, в начале XX в. бань в с. Моховатке имелось всего две на 36 семейств, а в соседнем Ново-Животинном — одна на 10 семейств.
Большинство крестьян мылись раз-два в месяц в избе, в лотках или просто на соломе. Традиция мытья в печи сохранялась в деревне вплоть до ВОВ. Орловская крестьянка, жительница села Ильинское М.П. Семкина (1919 г. р.) вспоминала: «Раньше купались дома, из ведерки, никакой бани не было. А старики в печку залезали. Мать выметет печь, соломку туда настелет, старики залезают, косточки греют» [26].
А вот личные впечатления московского врача Л.Н. Липеровского, отправившегося в 1912 году вместе с благотворительным отрядом в деревни Поволжья (Бузулукский уезд Самарской губернии): «Большинство крестьянских жилищ представляли из себя глиняные мазанки с земляным полом и глиняным потолком и имели чрезвычайно жалкий вид. Сплошь и рядом мне приходилось входить в мазанки, где с первого момента решительно ничего нельзя было разобрать. Темно, смрад, из маленького окошечка, затыканного тряпьём, едва брезжит свет, под ногами что-то липкое и сырое. Когда привыкнешь к полумраку, то видишь печь, огромную кровать с грудой тряпья, около кровати — корова, ягнята; на печи дети, кто в чем: кто без штанов, кто в одной кофтёнке. Под грудой лохмотьев кто-то ворочается — это хозяин дома: у него тиф. Во многих мазанках по нескольку дней не топили печь, потому что не было «кизяков» [27].
Врач, за время своей работы в деревне обошедший все дома, подчёркивает, что описанная выше картина не исключение, а правило. «Пришлось мне посетить некоторых больных в семьях крестьян вполне достаточных, — пишет он, — но таких в селе оказалось дворов десяток на 4000 всего населения этого села».
Эти картины не слишком похожи на пасторальные пейзажи «России, которую мы потеряли». Однако и это тоже было — наряду с железными дорогами и ростом производства. Не следует об этом забывать.
* * *
Мощный промышленный рост России второй половины XIX — начала XX века также впечатляет лишь в абсолютных цифрах. Россия, имея к 1913 году объёмы производства, которые по абсолютным показателям были сравнимы с наиболее развитыми странами мира (см. таблицу в первой главе), тем не менее, серьёзно отставала от них по показателям производства на душу населения.
В США при населении в 96,5 млн чел. добыча угля составляла 517,00 млн т, то есть 5.35 т на человека. Продукции машиностроения выпускалось, по существовавшему курсу, на 3 116,5 млн руб. — по 32.30 руб. на человека.
Франция при населении в 39,8 млн чел. добывала угля 40,8 млн т. На душу населения приходилось 1,2 т топлива. Продукции машиностроения выпускалось на 120,9 млн руб. — по 3 руб. на человека.
Для России с населением в 169,4 млн чел. на 1913 год показатели экономического роста, столь внушительные при сравнении абсолютных цифр, были катастрофически низки при их пересчёте на душу населения. Добыча угля в 35,9 млн т давала на каждого россиянина всего 0,21 т (!) топлива на 1913 год. От продукции машиностроения, произведённой на 218,5 млн руб., на каждого конкретного россиянина приходилось 1,4 руб.
Нужно ли удивляться, что, несмотря на блестящие показатели из первой главы, деревня вплоть до второй декады XX века пахала деревянной сохой?
Положение основной массы рабочих не сильно отличалось от положения крестьянства. Успехи индустриализации дореволюционного периода были основаны на сверхэксплуатации основных категорий населения, без всякого представления о трудовом законодательстве или социальной защите. Н.А.Троицкий приводит сведения о работе и домашнем быте рабочих:
«До 1897 г. рабочий день в промышленности не был нормирован и, как правило, составлял 13—15 часов, а порой доходил и до 19 (как на машиностроительном заводе Струве в Москве). При этом рабочие трудились в антисанитарных условиях, без элементарной техники безопасности. «Как-то мои друзья ткачи повели меня на фабрику во время работы. Боже мой! Какой это ад! — вспоминал очевидец об одной из петербургских фабрик. — В ткацкой с непривычки нет возможности за грохотом машины слышать в двух шагах от человека не только то, что он говорит, но и кричит. Воздух невозможный, жара и духота, вонь от людского пота и от масла, которым смазывают станки; от хлопковой пыли, носящейся в воздухе, получается своеобразный вид мглы» [28].
«Женский труд широко эксплуатировался в лёгкой промышленности (в Петербурге 70-х годов женщины составляли 42,6 % рабочих, занятых на обработке волокнистых веществ) и применялся даже в металлургии. Дети же и подростки с 10—12 лет (иногда и с 8) работали буквально всюду. По данным 70-х годов, на Ижевском оружейном заводе несовершеннолетние в возрасте от 10 до 18 лет составляли 25 % всех рабочих, а на тверской фабрике Морозова — 43 %. Газета «Русские ведомости» в 1879 г. так писала о труде малолетних на фабриках г. Серпухова Московской губернии: «Положение детей, из-за 4—5-рублевого жалованья обречённых на изнурительную 12-часовую работу, в высшей степени печальное. К сожалению, эти измождённые, бледные, с воспалёнными глазами существа, погибающие физически и нравственно, до сих пор еще не пользуются в надлежащей степени защитой со стороны закона. А между тем эта юная рабочая сила представляет весьма солидный процент всех сил, занятых на местных фабриках; так, на одной фабрике г.Коншина работают до 400 детей» [29].
С бытовыми условиями ситуация у рабочих обстояла едва ли не хуже, чем у крестьян. В лучшем случае они с семьями жили в бараках или казармах. Исследователь приводит выдержки из доклада инспектора земской управы Петербургского уезда, который, обследуя жилищные условия столичного пролетариата за 1878 г., подробно описывает один из жилых подвалов: «Представляя из себя углубление в землю не менее 2 аршин, он (подвал) постоянно заливается если не водою, то жидкостью из расположенного по соседству отхожего места, так что сгнившие доски, составляющие пол, буквально плавают, несмотря на то, что жильцы его усердно занимаются осушением своей квартиры, ежедневно вычерпывая по нескольку вёдер. В таком-то помещении при содержании 5 1/3 куб. сажен убийственного самого по себе воздуха я нашёл до 10 жильцов, из которых 6 малолетних» [30].
И это тоже не было страшным исключением из правил. В энциклопедии «Москва» читаем уже про ситуацию во второй столице: «Скученность и грязь в жилищах рабочих часто приводили к эпидемическим вспышкам холеры, оспы, тифов, дизентерии... Высока была заболеваемость туберкулёзом лёгких; так, в 1880-1889 годах в больницах от чахотки ежегодно умирало свыше 3 тыс. человек в возрасте от 15 до 40 лет...
Приглашённые в 1884 на службу в Городскую управу санитарные врачи, осмотрев улицы, базары, ночлежки, рабочие общежития (выд. Д.Л.), всюду увидели «грязь, нечистоты, свыше всяческого описания» [31].
Характерно, что рабочие общежития здесь вообще поставлены в один ряд с ночлежками.
К счастью, эту Россию мы тоже потеряли. Можно сколько угодно иронизировать над людьми, подселёнными в барские хоромы булгаковского профессора Преображенского. Но нужно задуматься — откуда взялись эти люди, где жили до этого и столь ли страшна их вина в том, что они не умеют пользоваться ватерклозетом.
Примечания к главе 3:
[25] Троицкий Н.А. Россия в XIX веке: Курс лекций. — М.: Высш. шк., 1997, 431 с. Цит. по эл. версии.
[26] Безгин В.Б. Крестьянская повседневность (традиции конца XIX — начала XX века): Монография. — Тамбов: Изд-во ТГТУ, 2004, 304 с. Цит. по эл. версии[censored]
[27] Липеровский Л.Н. Жизнь и работа в деревнях Бузулукского уезда Самарской губ. Материалы Музея предпринимателей, меценатов и благотворителей. Цит. по эл. версии[censored]
[28] Троицкий Н.А. Россия в XIX веке: Курс лекций. — М.: Высш. шк., 1997. — 431 с. Цит. по эл. версии.
[29] Там же.
[30] Там же.
[31] Энциклопедия «Москва», ст. «Здравоохранение». Цит. по эл. версии.
Не может быть! Это все вранье! Все было не так! Все ходили на балы, а дамы в кружевных перчатках! И все говорили по-французски! И у всех были одухотворенные лица и булки росли на деревьях!
Сдаётся мне, что это был одним из важнейшим факторов, по которым ширнармассы не вступали массово в Добровольческую армию, к АдмиралуЪ, жгли помещечьи усадьбы и на Тихом океане свой закончили поход (с)...
"Теперь я снова жил с бабушкой, как на пароходе, и каждый вечер перед сном она рассказывала мне сказки или свою жизнь, тоже подобную сказке. А про деловую жизнь семьи - о выделе детей, о покупке дедом нового дома для себя - она говорила посмеиваясь, отчуждённо, как-то издали, точно соседка, а не вторая в доме по старшинству.
Я узнал от неё, что Цыганок - подкидыш; раннею весной, в дождливую ночь, его нашли у ворот дома на лавке.
- Лежит, в запон обёрнут, - задумчиво и таинственно сказывала бабушка, - еле попискивает, закоченел уж.
- А зачем подкидывают детей?
- Молока у матери нет, кормить нечем; вот она узнает, где недавно дитя родилось да померло, и подсунет туда своего-то.
Помолчав, почесавши голову, она продолжала, вздыхая, глядя в потолок:
- Бедность всё, Олёша; такая бывает бедность, что и говорить нельзя! И считается, что незамужняя девица не смей родить, - стыдно-де! Дедушка хотел было Ванюшку-то в полицию нести, да я отговорила: возьмём, мол, себе; это бог нам послал в тех место, которые померли. [Ведь у меня восемнадцать было рожено; кабы все жили - целая улица народу, восемнадцать-то домов! Я, гляди, на четырнадцатом году замуж отдана, а к пятнадцати уж и родила; да вот полюбил господь кровь мою, всё брал и брал ребятишек моих в ангелы. И жалко мне, а и радостно!]"
>>>> Да, книжка атомная, надо брать!
>>>> [и подарить полиграфычу!!!] >>>
>>> А ты жестокая!!!
>>
>> А чей-то он, а???
>
> Еще, чего доброго, начнет подозревать, что произошел не от баронессы с французскими булками, а от обезьяны!
[молчит про всякое. Думает, но молчит. Выразительно молчит!!!]
Сейчас, сейчас
Основная масса крестьянства продолжала отбывать барщину и нести непосильное бремя выкупных платежей. Что, вкупе с малоземельем, практически не оставляло возможности обустраивать и улучшать быт.
«Хотя материальное (как и правовое) положение российского крестьянства после 1861 г. стало лучше, чем до реформы, оно оставалось еще для цивилизованной страны, великой державы нетерпимым, — отмечает в «Курсе лекций» Н.А.Троицкий. — Достаточно сказать, что крестьяне и после освобождения большей частью жили в «курных» (или «черных») избах. Колоритно описал их крестьянский сын, народник Е.Е. Лазарев (прототип Набатова в романе Л.Н. Толстого «Воскресение»). Дым в такой избе «из печного чела должен был валить прямо вверх к потолку, наполняя собою всю избу чуть не до самого пола, и выходить в отворенную дверь (а летом и в окна) наружу. Так было летом, так было и зимой. Вследствие этого по утрам, во время топки печи, обитатели этих жилищ ходили обыкновенно согнувшись, со слезами на глазах, кряхтели, пыхтели и откашливались, глотая время от времени чистый воздух близ самого пола». Это называлось «топить по-черному». В таких избах крестьяне жили многолюдными семьями, а зимой «к двуногому населению приобщалось население четвероногое — телята и ягнята, к которым по утрам и вечерам приходили их матери покормить молоком. Коровы-новотелы морозной зимой по утрам сами являлись в избу доиться, протискиваясь сквозь узкие сенные и избные двери с бесцеремонностью исконных членов семьи...» [25].
В.Б. Безгин в основательном исследовании «Крестьянская повседневность (традиции конца XIX — начала XX века)» описывает бытовые условия российского крестьянина на рубеже веков:
«Постороннего человека прежде всего поражал аскетизм внутреннего убранства. Крестьянская изба конца XIX в. мало чем отличалась от сельского жилища века предыдущего. Большую часть комнаты занимала печь, служащая как для обогрева, так и для приготовления пищи. Во многих семьях они заменяли баню. Большинство крестьянских изб топились «по-черному». В 1892 г. в с. Кобельке Богоявленской волости Тамбовской губернии из 533 дворов 442 отапливались «по-черному» и 91 «по-белому». В каждой избе был стол и лавки вдоль стен. Иная мебель практически отсутствовала. Не во всех семьях имелись скамейки и табуретки. Спали обычно зимой на печах, летом на полатях. Чтобы было не так жёстко, стелили солому, которую накрывали дерюгой...
Солома служила универсальным покрытием для пола в крестьянской избе. На неё члены семьи отправляли свои естественные надобности, и ее, по мере загрязнения, периодически меняли. О гигиене русские крестьяне имели смутное представление. По сведениям А.И. Шингарева, в начале XX в. бань в с. Моховатке имелось всего две на 36 семейств, а в соседнем Ново-Животинном — одна на 10 семейств.
Большинство крестьян мылись раз-два в месяц в избе, в лотках или просто на соломе. Традиция мытья в печи сохранялась в деревне вплоть до ВОВ. Орловская крестьянка, жительница села Ильинское М.П. Семкина (1919 г. р.) вспоминала: «Раньше купались дома, из ведерки, никакой бани не было. А старики в печку залезали. Мать выметет печь, соломку туда настелет, старики залезают, косточки греют» [26].
А вот личные впечатления московского врача Л.Н. Липеровского, отправившегося в 1912 году вместе с благотворительным отрядом в деревни Поволжья (Бузулукский уезд Самарской губернии): «Большинство крестьянских жилищ представляли из себя глиняные мазанки с земляным полом и глиняным потолком и имели чрезвычайно жалкий вид. Сплошь и рядом мне приходилось входить в мазанки, где с первого момента решительно ничего нельзя было разобрать. Темно, смрад, из маленького окошечка, затыканного тряпьём, едва брезжит свет, под ногами что-то липкое и сырое. Когда привыкнешь к полумраку, то видишь печь, огромную кровать с грудой тряпья, около кровати — корова, ягнята; на печи дети, кто в чем: кто без штанов, кто в одной кофтёнке. Под грудой лохмотьев кто-то ворочается — это хозяин дома: у него тиф. Во многих мазанках по нескольку дней не топили печь, потому что не было «кизяков» [27].
Врач, за время своей работы в деревне обошедший все дома, подчёркивает, что описанная выше картина не исключение, а правило. «Пришлось мне посетить некоторых больных в семьях крестьян вполне достаточных, — пишет он, — но таких в селе оказалось дворов десяток на 4000 всего населения этого села».
Эти картины не слишком похожи на пасторальные пейзажи «России, которую мы потеряли». Однако и это тоже было — наряду с железными дорогами и ростом производства. Не следует об этом забывать.
* * *
Мощный промышленный рост России второй половины XIX — начала XX века также впечатляет лишь в абсолютных цифрах. Россия, имея к 1913 году объёмы производства, которые по абсолютным показателям были сравнимы с наиболее развитыми странами мира (см. таблицу в первой главе), тем не менее, серьёзно отставала от них по показателям производства на душу населения.
В США при населении в 96,5 млн чел. добыча угля составляла 517,00 млн т, то есть 5.35 т на человека. Продукции машиностроения выпускалось, по существовавшему курсу, на 3 116,5 млн руб. — по 32.30 руб. на человека.
Франция при населении в 39,8 млн чел. добывала угля 40,8 млн т. На душу населения приходилось 1,2 т топлива. Продукции машиностроения выпускалось на 120,9 млн руб. — по 3 руб. на человека.
Для России с населением в 169,4 млн чел. на 1913 год показатели экономического роста, столь внушительные при сравнении абсолютных цифр, были катастрофически низки при их пересчёте на душу населения. Добыча угля в 35,9 млн т давала на каждого россиянина всего 0,21 т (!) топлива на 1913 год. От продукции машиностроения, произведённой на 218,5 млн руб., на каждого конкретного россиянина приходилось 1,4 руб.
Нужно ли удивляться, что, несмотря на блестящие показатели из первой главы, деревня вплоть до второй декады XX века пахала деревянной сохой?
Положение основной массы рабочих не сильно отличалось от положения крестьянства. Успехи индустриализации дореволюционного периода были основаны на сверхэксплуатации основных категорий населения, без всякого представления о трудовом законодательстве или социальной защите. Н.А.Троицкий приводит сведения о работе и домашнем быте рабочих:
«До 1897 г. рабочий день в промышленности не был нормирован и, как правило, составлял 13—15 часов, а порой доходил и до 19 (как на машиностроительном заводе Струве в Москве). При этом рабочие трудились в антисанитарных условиях, без элементарной техники безопасности. «Как-то мои друзья ткачи повели меня на фабрику во время работы. Боже мой! Какой это ад! — вспоминал очевидец об одной из петербургских фабрик. — В ткацкой с непривычки нет возможности за грохотом машины слышать в двух шагах от человека не только то, что он говорит, но и кричит. Воздух невозможный, жара и духота, вонь от людского пота и от масла, которым смазывают станки; от хлопковой пыли, носящейся в воздухе, получается своеобразный вид мглы» [28].
«Женский труд широко эксплуатировался в лёгкой промышленности (в Петербурге 70-х годов женщины составляли 42,6 % рабочих, занятых на обработке волокнистых веществ) и применялся даже в металлургии. Дети же и подростки с 10—12 лет (иногда и с 8) работали буквально всюду. По данным 70-х годов, на Ижевском оружейном заводе несовершеннолетние в возрасте от 10 до 18 лет составляли 25 % всех рабочих, а на тверской фабрике Морозова — 43 %. Газета «Русские ведомости» в 1879 г. так писала о труде малолетних на фабриках г. Серпухова Московской губернии: «Положение детей, из-за 4—5-рублевого жалованья обречённых на изнурительную 12-часовую работу, в высшей степени печальное. К сожалению, эти измождённые, бледные, с воспалёнными глазами существа, погибающие физически и нравственно, до сих пор еще не пользуются в надлежащей степени защитой со стороны закона. А между тем эта юная рабочая сила представляет весьма солидный процент всех сил, занятых на местных фабриках; так, на одной фабрике г.Коншина работают до 400 детей» [29].
С бытовыми условиями ситуация у рабочих обстояла едва ли не хуже, чем у крестьян. В лучшем случае они с семьями жили в бараках или казармах. Исследователь приводит выдержки из доклада инспектора земской управы Петербургского уезда, который, обследуя жилищные условия столичного пролетариата за 1878 г., подробно описывает один из жилых подвалов: «Представляя из себя углубление в землю не менее 2 аршин, он (подвал) постоянно заливается если не водою, то жидкостью из расположенного по соседству отхожего места, так что сгнившие доски, составляющие пол, буквально плавают, несмотря на то, что жильцы его усердно занимаются осушением своей квартиры, ежедневно вычерпывая по нескольку вёдер. В таком-то помещении при содержании 5 1/3 куб. сажен убийственного самого по себе воздуха я нашёл до 10 жильцов, из которых 6 малолетних» [30].
И это тоже не было страшным исключением из правил. В энциклопедии «Москва» читаем уже про ситуацию во второй столице: «Скученность и грязь в жилищах рабочих часто приводили к эпидемическим вспышкам холеры, оспы, тифов, дизентерии... Высока была заболеваемость туберкулёзом лёгких; так, в 1880-1889 годах в больницах от чахотки ежегодно умирало свыше 3 тыс. человек в возрасте от 15 до 40 лет...
Приглашённые в 1884 на службу в Городскую управу санитарные врачи, осмотрев улицы, базары, ночлежки, рабочие общежития (выд. Д.Л.), всюду увидели «грязь, нечистоты, свыше всяческого описания» [31].
Характерно, что рабочие общежития здесь вообще поставлены в один ряд с ночлежками.
К счастью, эту Россию мы тоже потеряли. Можно сколько угодно иронизировать над людьми, подселёнными в барские хоромы булгаковского профессора Преображенского. Но нужно задуматься — откуда взялись эти люди, где жили до этого и столь ли страшна их вина в том, что они не умеют пользоваться ватерклозетом.
Примечания к главе 3:
[25] Троицкий Н.А. Россия в XIX веке: Курс лекций. — М.: Высш. шк., 1997, 431 с. Цит. по эл. версии.
[26] Безгин В.Б. Крестьянская повседневность (традиции конца XIX — начала XX века): Монография. — Тамбов: Изд-во ТГТУ, 2004, 304 с. Цит. по эл. версии[censored]
[27] Липеровский Л.Н. Жизнь и работа в деревнях Бузулукского уезда Самарской губ. Материалы Музея предпринимателей, меценатов и благотворителей. Цит. по эл. версии[censored]
[28] Троицкий Н.А. Россия в XIX веке: Курс лекций. — М.: Высш. шк., 1997. — 431 с. Цит. по эл. версии.
[29] Там же.
[30] Там же.
[31] Энциклопедия «Москва», ст. «Здравоохранение». Цит. по эл. версии.