Во вторник инженер Бостанов из поселка Бурундай, близ Алма-Аты, перешел в иное качество. Секретарша торжественно внесла в кабинет приказ, на котором после слов «директор Алма-Атинского сахарного завода» впервые значилось: «С. Бостанов». Сагатбек Рахманович с уважением поглядел на свою фамилию, щелкнул шариковой ручкой и красиво расписался. За окном пели птицы.
Мудрые люди из поселка Бурундай затаили дыхание. Перемен ожидали они. Мудрые люди знали, что укрупнение калибра сопровождается в некоторых случаях побочными явлениями: снятся величественные сны или тесна становится квартира.
В наш коммунальный век сны не принимаются всерьез, зато квартира играет, как ведущий актер, все первые роли. Это ничего, потому что это знак времени. Тяга граждан к удобствам лелеется нынче в государственном масштабе. Примерами становятся граждане. Токарь Александров, десятилетие назад удовлетворенный радиоприемником «Рекорд», нынче не умеет жить без телевизора с экраном 300 × 380. Учитель физики Петр Иванович, любитель поиграть перед сном на бильярде, полагает, что в радостном будущем у него появится комната, где можно будет установить бильярдный стол хорошего качества.
Учитель Петр Иванович не есть в нашем повествовании лицо отрицательное. Он не требует бильярдной на дому сию же минуту, потому что его молодой коллега по предмету «ботаника» все еще стоит в очереди на квартиру. Граждане же у нас богатеют не в одиночку и не избранно, а гуртом, и когда учитель Петр Иванович получит право на бильярдную, его получит и портной Колбасенко.
Такова тенденция. Но вы помните, что инженер Бостанов стал директором завода и оттого предположил, что отныне он значится в иной человеческой категории. Там, где он значится, правило не действует больше, там властвует исключение. Так решил директор Бостанов. Мудрые люди из поселка Бурундай ожидали жилья. По длинной очереди ожидающих жилья юркнул слух. Слух утверждал, что Сагатбек Рахманович испытывает некоторую брезгливость к своему нынешнему очагу.
Существуют в просторном поселке Бурундай два отмирающих барака. Их шестнадцатиметровые ячейки выполняют функции комнаты, кухни, а также, извините за натурализм, совмещенного санузла, отгороженного голубой ширмой. И вот люди из бараков потянулись мимо представительного дома Сагатбека Рахмановича. Если слух оправдается, рассуждали они, и директор возведет себе новый дом, то в старом доме с удовольствием поселятся две осчастливленные семьи.
Семидесятилетнему и глуховатому пенсионеру Добровольскому, проработавшему на заводе долгие годы, крикнули на ухо, что, может, именно он с бабушкой Ульяной отправится в левую половину бывшего директорского дома.
— Аиньки? — переспросил Дмитрий Феофанович и поглядел на балки, которые подпирали снаружи крышу его жилища, списанного по причине ветхости.
— В новый дом переедешь, Митенька — повторил ровесник Максим в самое ухо. — В какой новый? — В старый директорский. По Титова, восемь.
Ровесник Максим слыл оптимистом. Неподалеку жила работница завода Серебрякова, и она являлась конкуренткой пенсионера Добровольского, поскольку пейзаж из ее окон начинался с таких же балок.
А люди, ответственные за сахарное производство, питали надежду пригласить на освободившуюся жилплощадь специалиста, ибо нехватка специалистов на заводе пропорциональна нехватке жилья.
И вот тут-то на участке товарища Бостанова, перешедшего в иную человеческую категорию, вырос сарай. Слухи умерли. Если на участке рядом со старым домом вырастает сарай — кстати, самый шикарный из всех существующих в Бурундае, — то, пожалуйста, не говорите больше о переезде директора на новое местожительство.
И все же предчувствие не обмануло мудрых людей из поселка Бурундай. Новый директор действительно испытывал брезгливость к нынешнему очагу и грезил об очаге будущем. В результате заместитель главного инженера завода Кауфман лично нырнул в типовые проекты, выискивая среди них такой, какого не знал доныне родной поселок. Индивидуальность плюс масштабность, рассудил он, — таковы обязательные качества директорского дома.
А как же фешенебельный сарай, спросите вы? Неужто для того вырастил его директор, чтобы, переехав на новое местожительство, оставить его работнице Серебряковой?
Алогичность не числилась в характере Сагатбека Рахмановича: на новое местожительство переезжать он не собирался. Привязанность числилась в характере Сагатбека Рахмановича. Родной участок любил он искренне. Он любил его и просто так и еще за то, что мог обозревать его из окна служебного кабинета. Желая откушать яичницу, он подходил к окну и делал в воздухе изображение. Супруга, понимающе кивнув, удалялась в фешенебельный сарай ставить сковороду.
Теперь вы готовы понять, почему родился творческий замысел снести очаг нынешний и возвести на его месте нечто новое, начиная с фундамента.
Когда замысел достиг населения, население высказало беспокойство и неудовольствие. Пусть директор Бостанов, восклицало оно умеренно громко, строит себе новый очаг, раз уж он перешел в иную категорию, но зачем сдувать с лица земли очаг существующий?
— Зачем, я вас спрашиваю? — гневно наступал ровесник Максим. — В доме можно жить еще весело и надежно.
Но тот, у кого он спрашивал, скромно молчал, потому что тот, у кого он спрашивал, был не директором Бостановым, а пенсионером Добровольским, семидесятилетним и глуховатым.
Подчиненный Кауфман выкрикнул тем временем радостное «Вот!» и вынырнул из типовых проектов с занятыми руками.
— Индивидуальность плюс масштабность, — охарактеризовал он, — а также иные обязательные качества.
Директор погладил проект ладошкой. Это был жест всемогущества. Поднавалила техника, и многочисленные строительные рабочие завода отныне устремлялись по утрам в едином направлении. Распыления производительных сил не допускалось. Когда у слесаря Ивлечева грибок злонамеренно проел имеющиеся полы и слесарь Ивлечев молил выделить ему плотника хотя бы для консультации, прораб Пушечникова отрицательно хмурилась. Ее как-то не тянуло разбивать коллектив, который сплоченно трудился на участке директора.
Существующий очаг благополучно сдули с лица земли и сразу же начали созидательные работы. Народ безмолвствовал. Директор задумчиво потирал грудь, в которой, как вы знаете, ютятся привязанность и насиженные местам. — Такое не надо говорить, товарищи! — просил директор с неудовольствием. — При чем здесь привязанность? Кто знает теперь, не был ли мой дом ветхий, как шалаш?
Он вызвал своего заместителя Конкина и попросил его пригласить товарища Кауфмана, а когда явился товарищ Кауфман, его послали за прорабом Пушечниковой. Прораб Пушечникова сказала «хорошо» и привела коменданта ЖКО Коваленко. — Столпитесь у окна, — приказал всем директор Бостанов. Подчиненные столпились у окна и некоторое время визуально оглядывали фундамент очага, призванного обладать обязательными качествами. В результате появился акт, который начинался словами: «При осмотре трехкомнатного жилого дома по улице Титова, 8, обнаружены следующие дефекты...» Далее следовали пять пунктов, каждый из которых грубо поносил бывший дом директора. А рядом стоял такой же каменный дом такого же 1956 года рождения, и в нем мирно жили люди, не перешедшие в иную категорию.
— Акт утвердим в высокой инстанции, — щедро пообещал Сагатбек Рахманович. Считая себя таковой, он щелкнул ручкой и начертал: «Утверждаю. Директор Алма-Атинского сахарного завода С. Бостанов». За окном пели птицы.
Та же высокая инстанция утвердила смету на 10 041 рубль 41 копейку, которые утекли на строительство нового дома. Строительство целомудренно именовалось в смете капитальным ремонтом.
Корреспондента, который прибыл на место для уточнения частностей, директор Бостанов просветил: — На что посягаете, сатирик? — язвительно произнес он. — Не хотите шагать в ногу с жизнью? Замахиваетесь на человека за желание жить с удобствами? Э, нет, времена нынче иные! Нынче это государственная политика — благосостояние человека. Меня зовут Сагатбек Рахманович, и я государственный человек. Я создаю благосостояние.
Посрамленный корреспондент взял блокнот и записал, размышляя: «Когда учитель Петр Иванович получит право на бильярдную, то его получит и портной Колбасенко».
Сейчас, сейчас
надзор »
Мудрые люди из поселка Бурундай затаили дыхание. Перемен ожидали они. Мудрые люди знали, что укрупнение калибра сопровождается в некоторых случаях побочными явлениями: снятся величественные сны или тесна становится квартира.
В наш коммунальный век сны не принимаются всерьез, зато квартира играет, как ведущий актер, все первые роли. Это ничего, потому что это знак времени. Тяга граждан к удобствам лелеется нынче в государственном масштабе. Примерами становятся граждане. Токарь Александров, десятилетие назад удовлетворенный радиоприемником «Рекорд», нынче не умеет жить без телевизора с экраном 300 × 380. Учитель физики Петр Иванович, любитель поиграть перед сном на бильярде, полагает, что в радостном будущем у него появится комната, где можно будет установить бильярдный стол хорошего качества.
Учитель Петр Иванович не есть в нашем повествовании лицо отрицательное. Он не требует бильярдной на дому сию же минуту, потому что его молодой коллега по предмету «ботаника» все еще стоит в очереди на квартиру. Граждане же у нас богатеют не в одиночку и не избранно, а гуртом, и когда учитель Петр Иванович получит право на бильярдную, его получит и портной Колбасенко.
Такова тенденция. Но вы помните, что инженер Бостанов стал директором завода и оттого предположил, что отныне он значится в иной человеческой категории. Там, где он значится, правило не действует больше, там властвует исключение. Так решил директор Бостанов. Мудрые люди из поселка Бурундай ожидали жилья. По длинной очереди ожидающих жилья юркнул слух. Слух утверждал, что Сагатбек Рахманович испытывает некоторую брезгливость к своему нынешнему очагу.
Существуют в просторном поселке Бурундай два отмирающих барака. Их шестнадцатиметровые ячейки выполняют функции комнаты, кухни, а также, извините за натурализм, совмещенного санузла, отгороженного голубой ширмой. И вот люди из бараков потянулись мимо представительного дома Сагатбека Рахмановича. Если слух оправдается, рассуждали они, и директор возведет себе новый дом, то в старом доме с удовольствием поселятся две осчастливленные семьи.
Семидесятилетнему и глуховатому пенсионеру Добровольскому, проработавшему на заводе долгие годы, крикнули на ухо, что, может, именно он с бабушкой Ульяной отправится в левую половину бывшего директорского дома.
— Аиньки? — переспросил Дмитрий Феофанович и поглядел на балки, которые подпирали снаружи крышу его жилища, списанного по причине ветхости.
— В новый дом переедешь, Митенька — повторил ровесник Максим в самое ухо. — В какой новый? — В старый директорский. По Титова, восемь.
Ровесник Максим слыл оптимистом. Неподалеку жила работница завода Серебрякова, и она являлась конкуренткой пенсионера Добровольского, поскольку пейзаж из ее окон начинался с таких же балок.
А люди, ответственные за сахарное производство, питали надежду пригласить на освободившуюся жилплощадь специалиста, ибо нехватка специалистов на заводе пропорциональна нехватке жилья.
И вот тут-то на участке товарища Бостанова, перешедшего в иную человеческую категорию, вырос сарай. Слухи умерли. Если на участке рядом со старым домом вырастает сарай — кстати, самый шикарный из всех существующих в Бурундае, — то, пожалуйста, не говорите больше о переезде директора на новое местожительство.
И все же предчувствие не обмануло мудрых людей из поселка Бурундай. Новый директор действительно испытывал брезгливость к нынешнему очагу и грезил об очаге будущем. В результате заместитель главного инженера завода Кауфман лично нырнул в типовые проекты, выискивая среди них такой, какого не знал доныне родной поселок. Индивидуальность плюс масштабность, рассудил он, — таковы обязательные качества директорского дома.
А как же фешенебельный сарай, спросите вы? Неужто для того вырастил его директор, чтобы, переехав на новое местожительство, оставить его работнице Серебряковой?
Алогичность не числилась в характере Сагатбека Рахмановича: на новое местожительство переезжать он не собирался. Привязанность числилась в характере Сагатбека Рахмановича. Родной участок любил он искренне. Он любил его и просто так и еще за то, что мог обозревать его из окна служебного кабинета. Желая откушать яичницу, он подходил к окну и делал в воздухе изображение. Супруга, понимающе кивнув, удалялась в фешенебельный сарай ставить сковороду.
Теперь вы готовы понять, почему родился творческий замысел снести очаг нынешний и возвести на его месте нечто новое, начиная с фундамента.
Когда замысел достиг населения, население высказало беспокойство и неудовольствие. Пусть директор Бостанов, восклицало оно умеренно громко, строит себе новый очаг, раз уж он перешел в иную категорию, но зачем сдувать с лица земли очаг существующий?
— Зачем, я вас спрашиваю? — гневно наступал ровесник Максим. — В доме можно жить еще весело и надежно.
Но тот, у кого он спрашивал, скромно молчал, потому что тот, у кого он спрашивал, был не директором Бостановым, а пенсионером Добровольским, семидесятилетним и глуховатым.
Подчиненный Кауфман выкрикнул тем временем радостное «Вот!» и вынырнул из типовых проектов с занятыми руками.
— Индивидуальность плюс масштабность, — охарактеризовал он, — а также иные обязательные качества.
Директор погладил проект ладошкой. Это был жест всемогущества. Поднавалила техника, и многочисленные строительные рабочие завода отныне устремлялись по утрам в едином направлении. Распыления производительных сил не допускалось. Когда у слесаря Ивлечева грибок злонамеренно проел имеющиеся полы и слесарь Ивлечев молил выделить ему плотника хотя бы для консультации, прораб Пушечникова отрицательно хмурилась. Ее как-то не тянуло разбивать коллектив, который сплоченно трудился на участке директора.
Существующий очаг благополучно сдули с лица земли и сразу же начали созидательные работы. Народ безмолвствовал. Директор задумчиво потирал грудь, в которой, как вы знаете, ютятся привязанность и насиженные местам. — Такое не надо говорить, товарищи! — просил директор с неудовольствием. — При чем здесь привязанность? Кто знает теперь, не был ли мой дом ветхий, как шалаш?
Он вызвал своего заместителя Конкина и попросил его пригласить товарища Кауфмана, а когда явился товарищ Кауфман, его послали за прорабом Пушечниковой. Прораб Пушечникова сказала «хорошо» и привела коменданта ЖКО Коваленко. — Столпитесь у окна, — приказал всем директор Бостанов. Подчиненные столпились у окна и некоторое время визуально оглядывали фундамент очага, призванного обладать обязательными качествами. В результате появился акт, который начинался словами: «При осмотре трехкомнатного жилого дома по улице Титова, 8, обнаружены следующие дефекты...» Далее следовали пять пунктов, каждый из которых грубо поносил бывший дом директора. А рядом стоял такой же каменный дом такого же 1956 года рождения, и в нем мирно жили люди, не перешедшие в иную категорию.
— Акт утвердим в высокой инстанции, — щедро пообещал Сагатбек Рахманович. Считая себя таковой, он щелкнул ручкой и начертал: «Утверждаю. Директор Алма-Атинского сахарного завода С. Бостанов». За окном пели птицы.
Та же высокая инстанция утвердила смету на 10 041 рубль 41 копейку, которые утекли на строительство нового дома. Строительство целомудренно именовалось в смете капитальным ремонтом.
Корреспондента, который прибыл на место для уточнения частностей, директор Бостанов просветил: — На что посягаете, сатирик? — язвительно произнес он. — Не хотите шагать в ногу с жизнью? Замахиваетесь на человека за желание жить с удобствами? Э, нет, времена нынче иные! Нынче это государственная политика — благосостояние человека. Меня зовут Сагатбек Рахманович, и я государственный человек. Я создаю благосостояние.
Посрамленный корреспондент взял блокнот и записал, размышляя: «Когда учитель Петр Иванович получит право на бильярдную, то его получит и портной Колбасенко».
Специальный кореспондент, Р. Киреев.
г. Алма-Ата