Утро начинается с запаха перекипяченного кофе, вида плесени в углу ванной и светящегося прямоугольника в руке, который выплевывает мне в лицо новую истину. С восьми до восьми. Включая субботу. Двенадцать часов. Трансформация. Мы должны сплотиться.
Я смотрю на трещину в потолке, похожую на график падения чьих-то акций, и чувствую, как глубоко в животе, там, где обычно живет хронический гастрит и глухая тоска от неоплаченных счетов, зарождается смех. Теплый, истеричный, почти религиозный хохот.
Этот лоснящийся ублюдок охуел. Охуел настолько тотально, монументально и абсолютно, что это вызывает даже некую извращенную эстетическую оторопь.
Капитализм — это очень простая, стерильная сделка. Ты сдаешь свою нервную систему, свои мышцы и время в аренду. Тебе кидают на карту ровно ту сумму, которой хватит, чтобы ты не сдох с голоду до следующего понедельника и смог снова притащить свою тушу на рабочее место. Чистый бартер. Никакой метафизики, никаких долгов перед мирозданием. Каждый сам выбирает, почем продавать свою кровь. Схуяли я вдруг стал кому-то должен?
Давайте препарируем эту внезапную проповедь о труде. Залезем в его череп, под пересаженные волосы, пройдем сквозь слой элитного парфюма и итальянского шелка. Что там, внутри? Там пульсирует липкий, первобытный, животный страх. Это ведь не наш кризис. Это их кризис.
Они десятилетиями жрали. Жрали заводы, недра, куски страны, которые просто упали им на голову с неба в грязные девяностые. Они не создавали это в поте лица, они просто вовремя оказались у кормушки с самыми большими черпаками. Они обросли слоями защитного жира — офшорами, виллами на Комо, яхтами размером с крейсер, золотыми парашютами. Они поверили, что стали богами.
А теперь их искусственный Олимп зашатался. Виллы покрываются плесенью арестов, счета замораживаются, яхты гниют у чужих причалов. Земля уходит из-под ног, и в образовавшуюся бездну смотрит холодная, безразличная вечность, в которой их миллиарды — просто нули на серверах. И чтобы не рухнуть в эту пропасть, чтобы удержать свой тающий комфорт, этот небожитель открывает рот и говорит: «Мы».
«В тяжелые минуты мы умеем собраться».
Какое, блядь, трогательное местоимение. Когда они пилили активы, пили шампанское по десять тысяч баксов за бутылку и вытирали ноги о судьбы целых городов, никакого «мы» не существовало. Были только «они» и их бездонная, чавкающая утроба. А теперь, когда карета превращается в гниющую тыкву, они требуют, чтобы мы впряглись вместо лошадей. Чтобы мы отдали им свои субботы. Свои вечера. Свою жизнь. Чтобы мы по двенадцать часов крутили колесо в их клетке, лишь бы их счет не похудел ни на цент. Мало того, что они украли всё, что не было приколочено, так они еще и пиздят из своих бронированных Майбахов, пытаясь усложнить мою и без того невыносимую жизнь.
Но они не понимают одной пугающей истины.
У меня нет кризиса. Потому что кризис — это потеря. А мне, сука, нечего терять. Мой капитал — это мозоли, кредитная история с дырами и способность спать стоя. Вы не можете отнять яхту у того, кто ездит по проездному. Вы не можете напугать падением индексов того, кто живет от зарплаты до зарплаты. В этом моя абсолютная, пугающая их до усрачки свобода. Я — ноль в их уравнениях. Но когда нулей становится слишком много, система схлопывается.
Я не пойду работать с восьми до восьми. Я буду работать ровно столько, чтобы купить себе пачку макарон, дешевое пиво и оплатить билет в партер этого театра абсурда.
Я искренне, всем своим измученным нутром жажду этого кризиса. Я хочу, чтобы эта система наконец-то пришла к физическому равновесию. Пусть гравитация сделает свое дело. Пусть ураган сдует этот лоснящийся, чрезмерный, омерзительный жир с тех, кто им оброс до состояния свиней на убой. Когда им нечего будет жрать, когда их акции превратятся в туалетную бумагу, мы посмотрим, как быстро они «пройдут трансформацию».
А я посижу. Я посмотрю. Я привык к холоду, мне не привыкать к голоду. Худой и злой всегда переживет толстого и напуганного. Идите нахуй со своими графиками. Ваш кризис — это ваша агония. И я не собираюсь быть для нее обезболивающим.
> Я не пойду работать с восьми до восьми. Я буду работать ровно столько, чтобы купить себе пачку макарон, дешевое пиво и оплатить билет в партер этого театра абсурда.
Текст красивый, но есть один ньюанс: если не будет объединения с другими такими же работягами, то хорошо организованные в банды Дерипаски и Абрамовичи работяг по одиночке съедят.
> хорошо организованные в банды Дерипаски и Абрамовичи работяг по одиночке съедят.
у тебя в будущем времени
он же пишет, что они едят работяг в настоящее время, но хотят, чтоб еда поднапряглась и предварительно себя уже переваривала, а то им тяжело жевать стало
>
> Я искренне, всем своим измученным нутром жажду этого кризиса.
А я нет.
Слишком много "кризисов" за свои 44 года видел. И не факт, что повторись девяностые, я выживу. Трезво оцениваю себя - я совсем не то поколение, благодаря которому мы тогда выжили.
Пока толстый сохнет, худой сдохнет. Пока от Дерирыбки уходит очередная Рыбка (кстати, где она????) ввиду очередной отобранной яхты, простого человека, скорее всего, уже вычеркнут из списка потребителей кислорода.
> А я посижу. Я посмотрю. Я привык к холоду, мне не привыкать к голоду. Худой и злой всегда переживет толстого и напуганного.
Это - пиздеж. Прежде всего, самого себе самому себе. Ну, или очередного онанимуса-копирайтера (слишком гладенький текст) - нам.
> Идите нахуй со своими графиками.
Поддерживаю
> Ваш кризис — это ваша агония.
Всем достанется. Они постараются.
> И я не собираюсь быть для нее обезболивающим.
"Тебя" не спросят.
Что делать? А хз.
> если не будет объединения с другими такими же работягами
Хотелось бы, конечно, верить.
Но как в том анекдоте: прилетят инопланетяне и все сделают - более вероятный исход.
> У меня нет кризиса. Потому что кризис — это потеря. А мне, сука, нечего терять.
Да щас, конечно, нечего ему терять.
Как только Дерипаски дейстительно чего-то забоятся - персонажу придется осознать, что еще он может потерять жизнь и здоровье. И сомневаюсь, что живет он так прям ужасно, что ему на это будет наплевать.
Тут больше важны не сами слова, а эмоциональный окрас реакции. Вот кто не подумал в ответ на пост Дерибаски, что хуй тебе жирная крыса, а не двенадцатичасовой рабочий день.
То-то они всё выше и выше в списке "Форбс". Просто им хочется ещё выше. Это твой кризис, а не их.
> Я не пойду работать с восьми до восьми. Я буду работать ровно столько, чтобы купить себе пачку макарон, дешевое пиво и оплатить билет в партер этого театра абсурда.
Пойдёшь, потому что человек это не только пачка пива с чипсами, это ещё родные, которым нужна помощь, дети, которым надо есть, медицина, которая нужна лично тебе, потому что жить-то хочется. Обычного человека можно эксплуатировать, потому что он не андроид, он зависит от многих вещей.
> Я привык к холоду, мне не привыкать к голоду. Худой и злой всегда переживет толстого и напуганного. Идите нахуй со своими графиками. Ваш кризис — это ваша агония. И я не собираюсь быть для нее обезболивающим.
Не привык ты ни к чему, не пизди, если олигарх будет тонуть, он утащит тебя за собой, только он будет в мягком кресле Майбаха, попивая шампанское в обнимку с недоступной тебе эскортницей, а ты будешь в грязи под его колёсами.
Да не будет никаких минусов. У автора, если он человек, нет детей и родителей-пенсионеров (если в разделе трат только макароны и театр); зато есть дохера здоровья (если в разделе трат только макароны и театр), и на основании этого он надеется "пережить их кризис".
У остальных - с болячками и семеро по лавкам - варианты могут быть совсем другие.
Ищут точку безубыточности, чтоб и высосать все под ноль, и система не схлопнулась. Посмотрим.
Охренеть просто, в СССР, если бы не ВОВ, к 50-м годам планировали 5 часовой рабочий день, а тут в 21-м веке говорят о работе как у рабов в античности..
Сейчас, сейчас
Я смотрю на трещину в потолке, похожую на график падения чьих-то акций, и чувствую, как глубоко в животе, там, где обычно живет хронический гастрит и глухая тоска от неоплаченных счетов, зарождается смех. Теплый, истеричный, почти религиозный хохот.
Этот лоснящийся ублюдок охуел. Охуел настолько тотально, монументально и абсолютно, что это вызывает даже некую извращенную эстетическую оторопь.
Капитализм — это очень простая, стерильная сделка. Ты сдаешь свою нервную систему, свои мышцы и время в аренду. Тебе кидают на карту ровно ту сумму, которой хватит, чтобы ты не сдох с голоду до следующего понедельника и смог снова притащить свою тушу на рабочее место. Чистый бартер. Никакой метафизики, никаких долгов перед мирозданием. Каждый сам выбирает, почем продавать свою кровь. Схуяли я вдруг стал кому-то должен?
Давайте препарируем эту внезапную проповедь о труде. Залезем в его череп, под пересаженные волосы, пройдем сквозь слой элитного парфюма и итальянского шелка. Что там, внутри? Там пульсирует липкий, первобытный, животный страх. Это ведь не наш кризис. Это их кризис.
Они десятилетиями жрали. Жрали заводы, недра, куски страны, которые просто упали им на голову с неба в грязные девяностые. Они не создавали это в поте лица, они просто вовремя оказались у кормушки с самыми большими черпаками. Они обросли слоями защитного жира — офшорами, виллами на Комо, яхтами размером с крейсер, золотыми парашютами. Они поверили, что стали богами.
А теперь их искусственный Олимп зашатался. Виллы покрываются плесенью арестов, счета замораживаются, яхты гниют у чужих причалов. Земля уходит из-под ног, и в образовавшуюся бездну смотрит холодная, безразличная вечность, в которой их миллиарды — просто нули на серверах. И чтобы не рухнуть в эту пропасть, чтобы удержать свой тающий комфорт, этот небожитель открывает рот и говорит: «Мы».
«В тяжелые минуты мы умеем собраться».
Какое, блядь, трогательное местоимение. Когда они пилили активы, пили шампанское по десять тысяч баксов за бутылку и вытирали ноги о судьбы целых городов, никакого «мы» не существовало. Были только «они» и их бездонная, чавкающая утроба. А теперь, когда карета превращается в гниющую тыкву, они требуют, чтобы мы впряглись вместо лошадей. Чтобы мы отдали им свои субботы. Свои вечера. Свою жизнь. Чтобы мы по двенадцать часов крутили колесо в их клетке, лишь бы их счет не похудел ни на цент. Мало того, что они украли всё, что не было приколочено, так они еще и пиздят из своих бронированных Майбахов, пытаясь усложнить мою и без того невыносимую жизнь.
Но они не понимают одной пугающей истины.
У меня нет кризиса. Потому что кризис — это потеря. А мне, сука, нечего терять. Мой капитал — это мозоли, кредитная история с дырами и способность спать стоя. Вы не можете отнять яхту у того, кто ездит по проездному. Вы не можете напугать падением индексов того, кто живет от зарплаты до зарплаты. В этом моя абсолютная, пугающая их до усрачки свобода. Я — ноль в их уравнениях. Но когда нулей становится слишком много, система схлопывается.
Я не пойду работать с восьми до восьми. Я буду работать ровно столько, чтобы купить себе пачку макарон, дешевое пиво и оплатить билет в партер этого театра абсурда.
Я искренне, всем своим измученным нутром жажду этого кризиса. Я хочу, чтобы эта система наконец-то пришла к физическому равновесию. Пусть гравитация сделает свое дело. Пусть ураган сдует этот лоснящийся, чрезмерный, омерзительный жир с тех, кто им оброс до состояния свиней на убой. Когда им нечего будет жрать, когда их акции превратятся в туалетную бумагу, мы посмотрим, как быстро они «пройдут трансформацию».
А я посижу. Я посмотрю. Я привык к холоду, мне не привыкать к голоду. Худой и злой всегда переживет толстого и напуганного. Идите нахуй со своими графиками. Ваш кризис — это ваша агония. И я не собираюсь быть для нее обезболивающим.