… Даю команду «отбой», и батарея, снявшись с позиции, вновь колонной движется вперед. Проходим село, поднимаемся на противоположный косогор. Стемнело, надо делать привал на ночь. Неподалеку стог соломы, и рядом глубокий овраг, густо поросший колючим терном. Располагаемся на ночлег. Солдаты голодные, кухни нет, она одна на дивизион, и когда будет — трудно сказать.Подзываю командира отделения разведки, даю ему деньги и посылаю в село купить что-нибудь съестное. Проходит час, второй, а моих разведчиков с сержантом все еще нет. Стало уже совсем темно, когда они появились, сопровождая огромного вола с метровыми рогами. Другого ничего не нашли и увели вола, лежавшего на улице. Решили вола застрелить и в котелках сварить мясо. Даю пистолет командиру отделения разведки Сотникову. Вола поставили на краю оврага. Командир орудия, здоровенный сержант Доценко, держит скотину за рога, а Сотников целится волу в лоб. Звучит выстрел, после чего вол так мотнул рогами, что Доценко полетел в овраг.
Вол задрал хвост и дал стрекача от боли. Сотников успел ухватить его за хвост и помчался за ним. Из пистолета стреляет животному в зад — в ответ струя крови и кала в лицо и на одежду Сотникова, еще выстрел — и снова такой же результат. Вол продолжает бежать в горячке что есть духу. Все это проходило в кромешной тьме, и не видно было, где Сотников с волом и что там происходит.
Наконец в темноте нашли мертвое животное, а недалеко от него и Сотников, который чертыхался и ругался на чем свет стоит. Если бы его в этот момент увидел кто-нибудь посторонний, то наверняка бы перепугался насмерть: облитый кровью, измазанный воловьим жидким калом, вываленный в соломе и грязи — результат поединка с флегматичным на вид волом. Посмеялись, конечно, от души. Солдаты стали обдирать шкуру вола, делить его на части, по котелкам и по вёдрам, и вскоре запылали костры и запахло мясом. Часа через два от вола остались шкура, метровые рога да копыта.
С трудом отмыли Сотникова, потом до самого конца войны нередко балагурили солдаты на эту тему, подговаривая Сотникова на очередную скотину. Чтобы добраться до Доценко, пришлось прорубать в овраге просеку в колючем терне, а затем сержанта отправили в санчасть — на нем не было живого места, весь ободран колючками.
Как потом выяснилось, Сотников целился волу в лоб, а попал в нижнюю губу. Тот, конечно, отреагировал соответствующим образом.
Не встречая серьезного сопротивления противника, наши войска продолжали наступление, с большим трудом преодолевая весеннее бездорожье. Грязь налипала пудовыми кусками на обувь, на колеса пушек и повозок. Лошади выбивались из сил, вытаскивая пушки из грязи, а ей не было конца. Люди, помогая лошадям, тоже буквально падали от усталости. Но наступать надо, иначе потом придется прорывать оборону противника.
Посовещавшись между собой, решили раздобыть волов и запрячь их в орудийные упряжки. Вскоре четыре пары волов были запряжены, по две пары в каждую упряжку. Волы медленно, но верно продвигались вперед. Правда, это в немалой степени зависело от погоды. Если дул холодный встречный ветер со снежной крупой, волы отказывались идти вперед, и никакая сила не в состоянии была заставить их двигаться. А так как мы двигались на запад и ветер нередко был встречный, то приходилось или ждать, когда утихнет ветер, или впрягать лошадей. Научились в прямом смысле крутить хвосты волам. Они очень упрямы, и если не найдешь с ними «общего языка» — то далеко не уедешь. Ездовые — все люди деревенские, и эта воловья наука ими довольно быстро была освоена.
Наша батарея на воловьей тяге отстала от батальона, который поддерживала. Где остальные батареи и штаб дивизиона, тоже не знаем, движемся в направлении на город Балта. Как-то после утомительного перехода под холодным весенним моросящим дождем по непролазной грязи вошли в небольшое украинское село.
Голодные, мокрые, смертельно уставшие, зашли в ближайшую хату обогреться и отдохнуть. Мой разведчик Коля Кущенко из Киева особой стеснительностью не страдал и немедленно попросил у хозяйки что-нибудь поесть. Та живо отвечает: «Ничего нэма, всэ нимци забралы». Кущенко: «Ну хоть воды дай попыть». Хозяйка опять скороговоркой: «Нэма, нимци всэ забралы». Кущенко недолго думая расставляет посреди хаты буссоль. Это артиллерийский прибор для ведения разведки и направления орудий на цель при стрельбе с закрытых позиций. Он представляет собой большой компас с магнитной стрелкой, лимбом с делениями угломера и оптический монокуляр сверху. Устанавливается прибор на треногу.
Хозяйка стоит рядом и наблюдает за Кущенко. Он освободил магнитную стрелку, и она, покачиваясь из стороны в сторону, одним концом случайно показывает на шкаф у стены. Кущенко говорит хозяйке: «Бачишь, стрелка показуе, что там у тэбэ есть хлиб та сало». Удивленная женщина отвечает: «Та трохы е», достает из шкафа шмат сала на килограмм и булку хлеба. Нас дважды просить не надо было — голодные как волки.
Кущенко опять подходит к буссоли, колыхнул стрелку и говорит хозяйке: «Сейчас побачим, шо у тэбэ ще е». Хозяйка поспешила с ответом: «Та е, е». Лезет в погреб, достает оттуда соленые помидоры, огурцы, из печки чугунок вареной картошки, из шкафа кувшин молока. Мы неплохо закусили. Хозяйка сидит с нами рядом за столом, подперла щеку рукой, с жалостью смотрит на нас. Мы же, по сути, почти все были еще пацанами: мне недавно исполнилось двадцать, Кущенко, наверное, не более восемнадцати. Его подобрали наши солдаты где-то возле Днепра, так он и остался в батарее. Остальным солдатам также по девятнадцать—двадцать лет.
Потом, когда мы уже расправились со всем, что было на столе, хозяйка сделала вывод: «Ось тэпэр я розумию, чому вы нимця пэрэборолы — у его такой техники нэма» Мы рассмеялись, поблагодарили женщину и двинулись дальше, на Балту.
(…)
Медленно двигаемся вперед. Расстояние до города Балта, 35 километров, преодолели только на третьи сутки. Действуем не только в отрыве от своих войск, но и в отсутствии каких-либо сведений о противнике и своих войсках. Не слышно и обычных звуков близости фронта: артиллерийской стрельбы, действий авиации и т. п.
Командир батареи капитан Кулагин приказал мне со своими разведчиками выдвинуться вперед и разведать обстановку в районе города Балта: кто в городе, свои или противник. Верхом на лошадях уезжаем вперед, и вскоре впереди показались окраины города. Осторожно приближаемся, маскируясь кустами и лощинами. Недалеко от окраины останавливаемся и внимательно в бинокли наблюдаем за близлежащей улицей и дворами. Они типично деревенского типа. Ничего подозрительного не видно. Кое-где по улице проходят люди. Все спокойно.
Идем к ближайшей избе. Хозяин дома спокойно смотрит на нас, значит, опасности поблизости нет. Расспрашиваем и узнаем, что наши части вошли в город еще дней пять-шесть назад. Посылаю разведчика навстречу батарее. Вскоре наша колонна на волах показалась на дороге. Выбрали место в ближайших к окраине домах. Один из местных жителей рассказал, что на станции, до которой километра четыре, стоят немецкие эшелоны с продовольствием и имуществом, немцы не успели их увезти.
Сообщаю об этом командиру батареи, и он сразу же направляет с повозками на станцию одного из взводных командиров — лейтенанта Погуляева. У нас нет никакого продовольствия ни для людей, ни для лошадей. Изредка удается достать соломы, хотя для лошадей это не корм.
Батарея расположилась в окраинных домах, к городу идет широкая прямая улица, километра три длиной. В конце ее видны двухэтажные кирпичные дома, там, очевидно, центр города.
Часа через три приехали первые две повозки со станции, полные овса, это для нас крайне необходимо. Лошади наши уже чуют его и призывно ржут. Мне командир батареи дает задание ехать в город, найти кого-нибудь из военной администрации и выяснить обстановку: где наши войска и, в частности, наша 53-я армия. Попросил разведчиков, чтобы в первую очередь покормили овсом мою лошадь.
Вскоре я верхом поехал в сторону центра города. Он почти не разрушен, только некоторые здания обгорели. Вблизи центра возле моста через небольшую речку в воде лежит на боку тяжелый немецкий танк «тигр». Местные жители говорят, что он загораживал дорогу на мост и наши войска столкнули его в воду. Очевидно, у немецких танкистов кончилось горючее — танк без видимых повреждений.
Узнаю, где находится военный комендант. Надо по центральной улице, которая поднимается на пригорок, проехать метров двести. Поворачиваю по этой улице, и, как только начался подъем вверх, моя лошадь остановилась и идти не хочет, не помогают ни шпоры, ни плетка, встала — и ни с места. Слезаю с седла и пытаюсь тащить лошадь за уздечку, но ничего не получается, лошадь стоит как вкопанная. Устал, прислонился к столбу возле двухэтажного дома. Жителей не видно, очевидно, здесь на втором этаже находится что-то вроде столовой или ресторана, а на первом какие-то помещения, похожие на кладовые.
Вскоре подходит какой-то пожилой мужчина, очевидно еврей, и просит у меня разрешения взять в кладовой немного соленых помидор. Я ему ответил, что никаких помидор я не знаю и никакого отношения к ним не имею. Он быстро вошел в одну из дверей и вскоре вышел с помидорами в кастрюле.
Вскоре пришел другой с такой же просьбой. Мне было не до помидор, надо было что-то делать с лошадью, которая продолжала стоять посреди улицы без движения. Улица была пустынной, никто по ней не ездил, но мне надо было доехать до коменданта.
В кладовую один за другим зачастили местные жители. Я остановил двоих мужчин и попросил их, чтобы они помогли мне сдвинуть с дороги мою лошадь.
Мужики уперлись в нее сзади, а я за уздечку тащил вперед. Лошадь со стоном сделала шаг и снова остановилась. Кто-то посоветовал повернуть ее назад, под горку. Кое-как развернули лошадь, и она под горку пошла. Я сел в седло и стал спускаться вниз, рассчитывая повернуть в ближайший переулок и там задворками снова попытаться доехать до комендатуры. Как только дорога начала подниматься на пригорок, моя лошадь вновь стала и ни с места. Бросить ее нельзя, могут увести или сама уйдет, но и к коменданту надо обязательно.
Вскоре увидел какого-то мальчишку, попросил его подержать за уздечку мою лошадь, а сам пошел к дому, где находилась комендатура. Там я быстро узнал, что мы ушли влево и оказались в полосе соседней армии. Надо ехать назад в батарею, доложить обстановку, а лошадь по-прежнему ни с места. Попробовал ехать назад, вниз. Она потихоньку пошла.
Не выезжая на улицу, я поехал тропинкой за огородами в сторону окраины, где находилась батарея. Не проехал и ста метров, как лошадь легла на землю, я едва успел соскочить с седла. Пытаюсь ее поднять — ничего не получается, и вокруг никого нет. Снимаю с нее седло и уздечку и решаю пешком идти к батарее. Седло взял на плечо и двинулся вперед. Прошел метров триста, оглянулся назад, вижу, к лошади подходит какой-то мужик. Я возвращаюсь назад, он спрашивает у меня, что случилось с лошадью. Я ему рассказал. Оказалось, что он ветеринарный фельдшер, вернее, когда-то им был. Приложил ухо к животу моего «россинанта», спросил, чем его кормили. Я рассказал, что лошади были голодные, а тут привезли овса, и их накормили. Он пояснил, что лошадь объелась овса и может сдохнуть, и предложил мне вместе с ним мять ей живот.
Мы стали кулаками массировать живот лошади. Она начала стонать, поднимает голову и смотрит на нас: что это мы делаем? Минут пятнадцать—двадцать усердно работаем кулаками. Вдруг раздается оглушительный выстрел из заднего прохода лошади, она сама с испугу вскочила на ноги. Мой старик говорит, что все проблемы вылетели вместе со звуком, теперь лошадь будет жить. Пусть отдохнет минут десять—пятнадцать, и можно ехать. Пока мы разговаривали, лошадь пришла в себя. Я надел на нее уздечку, седло, поблагодарил старика за помощь и потихоньку поехал. Ближайшим переулком выехал на широкую улицу.
Погода стояла тихая, теплая, солнечная. Была середина марта, но уже чувствовалась весна, снега почти не видно. Из домов вышли люди, в основном женщины и дети, сидят на лавочках, греются на солнышке. Надо не ударить в грязь лицом, промчаться по улице, ведь на ней, кроме меня, нет других ездоков. У меня шпоры на сапогах, сбоку шашка, кавалерийское седло.
Лошадь моя довольно бодро идет по улице. Пришпорил, очевидно, она не ожидала этого и от всей души громко на всю улицу перднула, взбрыкнув ногами. У ближайших домов засмеялись, услышав такую откровенную музыку. Я надвинул на глаза шапку и галопом помчался вперед. Овес делал свое дело, лошадь трещала на всю улицу, как заправский мотоцикл без глушителя. До самого места, где стояла батарея, не прекращалась «музыка», лошадь избавлялась от газов, скопившихся в животе, а вся улица покатывалась от смеха. Батарейные острословы шутили по этому случаю: наш лейтенант дал для жителей Балты первый после освобождения города концерт.
Сейчас, сейчас
Вол задрал хвост и дал стрекача от боли. Сотников успел ухватить его за хвост и помчался за ним. Из пистолета стреляет животному в зад — в ответ струя крови и кала в лицо и на одежду Сотникова, еще выстрел — и снова такой же результат. Вол продолжает бежать в горячке что есть духу. Все это проходило в кромешной тьме, и не видно было, где Сотников с волом и что там происходит.
Наконец в темноте нашли мертвое животное, а недалеко от него и Сотников, который чертыхался и ругался на чем свет стоит. Если бы его в этот момент увидел кто-нибудь посторонний, то наверняка бы перепугался насмерть: облитый кровью, измазанный воловьим жидким калом, вываленный в соломе и грязи — результат поединка с флегматичным на вид волом. Посмеялись, конечно, от души. Солдаты стали обдирать шкуру вола, делить его на части, по котелкам и по вёдрам, и вскоре запылали костры и запахло мясом. Часа через два от вола остались шкура, метровые рога да копыта.
С трудом отмыли Сотникова, потом до самого конца войны нередко балагурили солдаты на эту тему, подговаривая Сотникова на очередную скотину. Чтобы добраться до Доценко, пришлось прорубать в овраге просеку в колючем терне, а затем сержанта отправили в санчасть — на нем не было живого места, весь ободран колючками.
Как потом выяснилось, Сотников целился волу в лоб, а попал в нижнюю губу. Тот, конечно, отреагировал соответствующим образом.
Не встречая серьезного сопротивления противника, наши войска продолжали наступление, с большим трудом преодолевая весеннее бездорожье. Грязь налипала пудовыми кусками на обувь, на колеса пушек и повозок. Лошади выбивались из сил, вытаскивая пушки из грязи, а ей не было конца. Люди, помогая лошадям, тоже буквально падали от усталости. Но наступать надо, иначе потом придется прорывать оборону противника.
Посовещавшись между собой, решили раздобыть волов и запрячь их в орудийные упряжки. Вскоре четыре пары волов были запряжены, по две пары в каждую упряжку. Волы медленно, но верно продвигались вперед. Правда, это в немалой степени зависело от погоды. Если дул холодный встречный ветер со снежной крупой, волы отказывались идти вперед, и никакая сила не в состоянии была заставить их двигаться. А так как мы двигались на запад и ветер нередко был встречный, то приходилось или ждать, когда утихнет ветер, или впрягать лошадей. Научились в прямом смысле крутить хвосты волам. Они очень упрямы, и если не найдешь с ними «общего языка» — то далеко не уедешь. Ездовые — все люди деревенские, и эта воловья наука ими довольно быстро была освоена.
Наша батарея на воловьей тяге отстала от батальона, который поддерживала. Где остальные батареи и штаб дивизиона, тоже не знаем, движемся в направлении на город Балта. Как-то после утомительного перехода под холодным весенним моросящим дождем по непролазной грязи вошли в небольшое украинское село.
Голодные, мокрые, смертельно уставшие, зашли в ближайшую хату обогреться и отдохнуть. Мой разведчик Коля Кущенко из Киева особой стеснительностью не страдал и немедленно попросил у хозяйки что-нибудь поесть. Та живо отвечает: «Ничего нэма, всэ нимци забралы». Кущенко: «Ну хоть воды дай попыть». Хозяйка опять скороговоркой: «Нэма, нимци всэ забралы». Кущенко недолго думая расставляет посреди хаты буссоль. Это артиллерийский прибор для ведения разведки и направления орудий на цель при стрельбе с закрытых позиций. Он представляет собой большой компас с магнитной стрелкой, лимбом с делениями угломера и оптический монокуляр сверху. Устанавливается прибор на треногу.
Хозяйка стоит рядом и наблюдает за Кущенко. Он освободил магнитную стрелку, и она, покачиваясь из стороны в сторону, одним концом случайно показывает на шкаф у стены. Кущенко говорит хозяйке: «Бачишь, стрелка показуе, что там у тэбэ есть хлиб та сало». Удивленная женщина отвечает: «Та трохы е», достает из шкафа шмат сала на килограмм и булку хлеба. Нас дважды просить не надо было — голодные как волки.
Кущенко опять подходит к буссоли, колыхнул стрелку и говорит хозяйке: «Сейчас побачим, шо у тэбэ ще е». Хозяйка поспешила с ответом: «Та е, е». Лезет в погреб, достает оттуда соленые помидоры, огурцы, из печки чугунок вареной картошки, из шкафа кувшин молока. Мы неплохо закусили. Хозяйка сидит с нами рядом за столом, подперла щеку рукой, с жалостью смотрит на нас. Мы же, по сути, почти все были еще пацанами: мне недавно исполнилось двадцать, Кущенко, наверное, не более восемнадцати. Его подобрали наши солдаты где-то возле Днепра, так он и остался в батарее. Остальным солдатам также по девятнадцать—двадцать лет.
Потом, когда мы уже расправились со всем, что было на столе, хозяйка сделала вывод: «Ось тэпэр я розумию, чому вы нимця пэрэборолы — у его такой техники нэма» Мы рассмеялись, поблагодарили женщину и двинулись дальше, на Балту.
(…)
Медленно двигаемся вперед. Расстояние до города Балта, 35 километров, преодолели только на третьи сутки. Действуем не только в отрыве от своих войск, но и в отсутствии каких-либо сведений о противнике и своих войсках. Не слышно и обычных звуков близости фронта: артиллерийской стрельбы, действий авиации и т. п.
Командир батареи капитан Кулагин приказал мне со своими разведчиками выдвинуться вперед и разведать обстановку в районе города Балта: кто в городе, свои или противник. Верхом на лошадях уезжаем вперед, и вскоре впереди показались окраины города. Осторожно приближаемся, маскируясь кустами и лощинами. Недалеко от окраины останавливаемся и внимательно в бинокли наблюдаем за близлежащей улицей и дворами. Они типично деревенского типа. Ничего подозрительного не видно. Кое-где по улице проходят люди. Все спокойно.
Идем к ближайшей избе. Хозяин дома спокойно смотрит на нас, значит, опасности поблизости нет. Расспрашиваем и узнаем, что наши части вошли в город еще дней пять-шесть назад. Посылаю разведчика навстречу батарее. Вскоре наша колонна на волах показалась на дороге. Выбрали место в ближайших к окраине домах. Один из местных жителей рассказал, что на станции, до которой километра четыре, стоят немецкие эшелоны с продовольствием и имуществом, немцы не успели их увезти.
Сообщаю об этом командиру батареи, и он сразу же направляет с повозками на станцию одного из взводных командиров — лейтенанта Погуляева. У нас нет никакого продовольствия ни для людей, ни для лошадей. Изредка удается достать соломы, хотя для лошадей это не корм.
Батарея расположилась в окраинных домах, к городу идет широкая прямая улица, километра три длиной. В конце ее видны двухэтажные кирпичные дома, там, очевидно, центр города.
Часа через три приехали первые две повозки со станции, полные овса, это для нас крайне необходимо. Лошади наши уже чуют его и призывно ржут. Мне командир батареи дает задание ехать в город, найти кого-нибудь из военной администрации и выяснить обстановку: где наши войска и, в частности, наша 53-я армия. Попросил разведчиков, чтобы в первую очередь покормили овсом мою лошадь.
Вскоре я верхом поехал в сторону центра города. Он почти не разрушен, только некоторые здания обгорели. Вблизи центра возле моста через небольшую речку в воде лежит на боку тяжелый немецкий танк «тигр». Местные жители говорят, что он загораживал дорогу на мост и наши войска столкнули его в воду. Очевидно, у немецких танкистов кончилось горючее — танк без видимых повреждений.
Узнаю, где находится военный комендант. Надо по центральной улице, которая поднимается на пригорок, проехать метров двести. Поворачиваю по этой улице, и, как только начался подъем вверх, моя лошадь остановилась и идти не хочет, не помогают ни шпоры, ни плетка, встала — и ни с места. Слезаю с седла и пытаюсь тащить лошадь за уздечку, но ничего не получается, лошадь стоит как вкопанная. Устал, прислонился к столбу возле двухэтажного дома. Жителей не видно, очевидно, здесь на втором этаже находится что-то вроде столовой или ресторана, а на первом какие-то помещения, похожие на кладовые.
Вскоре подходит какой-то пожилой мужчина, очевидно еврей, и просит у меня разрешения взять в кладовой немного соленых помидор. Я ему ответил, что никаких помидор я не знаю и никакого отношения к ним не имею. Он быстро вошел в одну из дверей и вскоре вышел с помидорами в кастрюле.
Вскоре пришел другой с такой же просьбой. Мне было не до помидор, надо было что-то делать с лошадью, которая продолжала стоять посреди улицы без движения. Улица была пустынной, никто по ней не ездил, но мне надо было доехать до коменданта.
В кладовую один за другим зачастили местные жители. Я остановил двоих мужчин и попросил их, чтобы они помогли мне сдвинуть с дороги мою лошадь.
Мужики уперлись в нее сзади, а я за уздечку тащил вперед. Лошадь со стоном сделала шаг и снова остановилась. Кто-то посоветовал повернуть ее назад, под горку. Кое-как развернули лошадь, и она под горку пошла. Я сел в седло и стал спускаться вниз, рассчитывая повернуть в ближайший переулок и там задворками снова попытаться доехать до комендатуры. Как только дорога начала подниматься на пригорок, моя лошадь вновь стала и ни с места. Бросить ее нельзя, могут увести или сама уйдет, но и к коменданту надо обязательно.
Вскоре увидел какого-то мальчишку, попросил его подержать за уздечку мою лошадь, а сам пошел к дому, где находилась комендатура. Там я быстро узнал, что мы ушли влево и оказались в полосе соседней армии. Надо ехать назад в батарею, доложить обстановку, а лошадь по-прежнему ни с места. Попробовал ехать назад, вниз. Она потихоньку пошла.
Не выезжая на улицу, я поехал тропинкой за огородами в сторону окраины, где находилась батарея. Не проехал и ста метров, как лошадь легла на землю, я едва успел соскочить с седла. Пытаюсь ее поднять — ничего не получается, и вокруг никого нет. Снимаю с нее седло и уздечку и решаю пешком идти к батарее. Седло взял на плечо и двинулся вперед. Прошел метров триста, оглянулся назад, вижу, к лошади подходит какой-то мужик. Я возвращаюсь назад, он спрашивает у меня, что случилось с лошадью. Я ему рассказал. Оказалось, что он ветеринарный фельдшер, вернее, когда-то им был. Приложил ухо к животу моего «россинанта», спросил, чем его кормили. Я рассказал, что лошади были голодные, а тут привезли овса, и их накормили. Он пояснил, что лошадь объелась овса и может сдохнуть, и предложил мне вместе с ним мять ей живот.
Мы стали кулаками массировать живот лошади. Она начала стонать, поднимает голову и смотрит на нас: что это мы делаем? Минут пятнадцать—двадцать усердно работаем кулаками. Вдруг раздается оглушительный выстрел из заднего прохода лошади, она сама с испугу вскочила на ноги. Мой старик говорит, что все проблемы вылетели вместе со звуком, теперь лошадь будет жить. Пусть отдохнет минут десять—пятнадцать, и можно ехать. Пока мы разговаривали, лошадь пришла в себя. Я надел на нее уздечку, седло, поблагодарил старика за помощь и потихоньку поехал. Ближайшим переулком выехал на широкую улицу.
Погода стояла тихая, теплая, солнечная. Была середина марта, но уже чувствовалась весна, снега почти не видно. Из домов вышли люди, в основном женщины и дети, сидят на лавочках, греются на солнышке. Надо не ударить в грязь лицом, промчаться по улице, ведь на ней, кроме меня, нет других ездоков. У меня шпоры на сапогах, сбоку шашка, кавалерийское седло.
Лошадь моя довольно бодро идет по улице. Пришпорил, очевидно, она не ожидала этого и от всей души громко на всю улицу перднула, взбрыкнув ногами. У ближайших домов засмеялись, услышав такую откровенную музыку. Я надвинул на глаза шапку и галопом помчался вперед. Овес делал свое дело, лошадь трещала на всю улицу, как заправский мотоцикл без глушителя. До самого места, где стояла батарея, не прекращалась «музыка», лошадь избавлялась от газов, скопившихся в животе, а вся улица покатывалась от смеха. Батарейные острословы шутили по этому случаю: наш лейтенант дал для жителей Балты первый после освобождения города концерт.
И. Новохацкий
«Воспоминания командира батареи»